СУД
Самое глубокое описание небесного суда, на наш взгляд, дал американский разведчик Дэнион Бринкли в книге «Спасённый Светом».

– Звук, который я услышал, был подобен товарному поезду, въезжающему мне в ухо со скоростью света. Боль пронзила каждую клетку моего тела. Гвозди в моих ботинках накрепко прилепились к гвоздям в половицах, поэтому, когда меня подбросило в воздух, ботинки остались на полу. Я увидел потолок прямо у себя перед глазами. Я не мог представить, какая сила может причинять такую невыразимую боль и в то же время держать меня в тисках болтающимся в воздухе над собственной кроватью. Всё случилось за доли секунды, но мне показалось, что прошел целый час.

…После страшной пронзительной боли я внезапно погрузился в мир и покой. Подобного ощущения я никогда не испытывал ни до, ни после. Я словно купался в чудесном спокойствии среди ярко-синих и серых красок. Я смог расслабиться, и мне даже стало интересно, что же ударило меня с такой силой. Неужели на дом рухнул самолет? Или наша страна подверглась ядерному нападению? Я понятия не имел, что произошло, но даже в эту минуту покоя хотел знать, что случилось и где я нахожусь.

Я начал переворачиваться в воздухе, оглядываясь вокруг. Внизу поперек кровати лежало мое собственное тело. Мои ботинки дымились, а телефонная трубка плавилась в руке. Я видел, как жена вбежала в комнату и ошеломлённо уставилась на меня. На мгновение её охватила дрожь, но она смогла взять себя в руки. Сэнди недавно прошла курс сердечно-лёгочной реанимации и твердо знала, что делать. Сделав три выдоха мне в рот, она стала надавливать мне на грудь, хрипло дыша при каждом толчке.

Я подумал, что меня, очевидно, уже нет в живых. Я ничего не чувствовал и наблюдал за последними минутами своего пребывания на земле так же бесстрастно, как если бы наблюдал за актёрами, показывающими мне всё это по телевизору. Мне было жаль Сэнди, но человек, лежащий на кровати, меня совершенно не интересовал. Припоминаю мысль, демонстрирующую, насколько далека от меня была собственная боль. Глядя на человека на кровати, я подумал, что считал себя более привлекательным. Отчаявшись меня оживить, Сэнди бросилась звонить в скорую помощь. Машина приехала быстро.

С высоты примерно четырёх с половиной метров я видел, как дождь хлещет по моему лицу и спинам медработников, выносящих меня из дома. Сэнди плакала, и я чувствовал к ней острую жалость. Санитары втолкнули носилки в машину, закрыли дверцы, и машина тронулась.

Все происходящее в автомобиле я наблюдал, словно на экране телевизора. Человек на носилках вдруг начал дергаться и извиваться. Сэнди прижалась к стенке, в ужасе наблюдая, как её муж корчится в конвульсиях. Один из медиков сделал укол, надеясь на положительный результат, но спустя ещё несколько секунд мучительных конвульсий тело на носилках стало неподвижным. Врач приложил к груди стетоскоп и тяжело вздохнул.

– Умер, – сказал он Сэнди.

Внезапно я четко осознал, что на носилках мой труп! Я видел, как врач натянул на моё лицо простыню и откинулся назад. Машина не снизила скорость, врач на переднем сиденье всё еще переговаривался по радио с больницей, пытаясь узнать у врачей, нужно ли им предпринимать ещё какиенибудь меры. Но человек на носилках был несомненно мёртв.

«Я умер!» – подумал я, понимая, что нахожусь вне тела, и не испытывая при этом ни малейшего желания оказаться в нём вновь. Мне казалось, что, кто бы я ни был, я не имею никакого отношения к трупу, накрытому простыней.

Сэнди всхлипывала и гладила мою ногу. Медик смотрел на труп, переживая из-за постигшей его неудачи. И вдруг я начал читать его мысли.

«Не огорчайся, приятель, – подумал я, – это не твоя вина».

Я посмотрел вперед. Ко мне стремительно приближался тоннель, открываясь воронкой, как глаз урагана. Я подумал, что оказаться там было бы интересно, и устремился ему навстречу.

В действительности я не двинулся с места – тоннель приблизился ко мне. Послышался звон колоколов, когда тоннель завертелся вокруг меня спиралью. Вскоре всё исчезло – и плачущая Сэнди, и медики, пытающиеся оживить моё мертвое тело, и врач, в отчаянии переговаривающийся с больницей. Остался только тоннель, поглотивший меня целиком, и всё усиливающиеся звуки семи колоколов, ритмично сменяющих друг друга.

Я посмотрел вперёд. Там появился свет, и я начал быстро двигаться к нему. Свет становился всё ярче и ярче, пока полностью не вытеснил темноту. Я в жизни никогда не видел такого яркого света, но он ничуть не раздражал мои глаза, а скорее успокаивал их, хотя, когда выходишь из тёмной комнаты на солнце, обычно испытываешь боль. Но здесь этого не случилось.

Посмотрев направо, я увидел серебристый силуэт человека, формирующийся в тумане. С его приближением я начал ощущать любовь – чувство, заключающее в себе весь смысл существования. Я словно видел перед собой возлюбленную, мать и лучшего друга, размноженных в тысячах экземплярах. Это чувство становилось всё сильнее и сильнее, ему просто было невозможно противостоять.

Я взглянул на свои руки. Они были прозрачно-мерцающими и двигались мягко и плавно, как вода в океане. Посмотрев на свою грудь, я увидел, что она тоже стала полупрозрачной и колыхалась, словно шелк при легком ветерке.

Существо из света находилось прямо передо мной. Вглядываясь в него, я видел разноцветные призмы, как будто оно состояло из тысяч миниатюрных бриллиантов, каждый из которых переливался всеми цветами радуги.

Глядя на это Существо, я испытывал уверенность, что никто не в состоянии любить меня и сочувствовать мне сильнее, чем Оно.

Существо Света словно поглощало меня, и я начал видеть перед собой всю мою жизнь, всё, что когда-либо со мной происходило. Казалось, прорвалась плотина, и все воспоминания, хранящиеся в моем мозгу, хлынули наружу.

Это обозрение моей жизни не было приятным. От рождения до смерти я выглядел весьма и весьма несимпатичным субъектом – чёрствым, самолюбивым и эгоистичным. Взглянуть этому факту в лицо было, скажу вам, не очень приятно.

Сначала передо мной предстало мое детство. Я видел себя мучающим других детей, крадущим их велосипеды, издевающимся над ними в школе. Одной из самых впечатляющих сцен была та, где я дразнил мальчика, у которого на шее был зоб. Другие дети в классе тоже дразнили его, но я был самым худшим. Тогда мне это казалось забавным, но теперь, видя перед собой всё это, я словно перевоплотился в бедного мальчугана, сам ощущая ту боль, которую ему причинял.

Передо мной возникали один за другим все неприглядные случаи моего детства, и их было немало. С пятого по двенадцатый класс я участвовал почти во всех драках. Я заново переживал каждую из этих потасовок с той разницей, что теперь я сам был потерпевшим.

Я чувствовал не удары, которые наносил противникам, а испытываемое ими унижение. Многие из тех, с кем я дрался, это заслужили, но другие были невинными жертвами моего гнева, и сейчас меня заставляли ощущать их боль.

А потом я почувствовал горе, которое причинял своим родителям. Я рос неконтролируемым грубым ребенком и очень гордился этим. Хотя они ругали и наказывали меня, я давал им понять, что их действия ровно ничего для меня не значат. Отец и мать часто умоляли меня взяться за ум, и каждый раз я их разочаровывал. При этом похвалялся перед друзьями тем, как обижаю родителей. Теперь я полностью ощутил их душевную боль.

Глубина чувств, которые я испытывал в процессе этого обозрения, удивила меня. Я не только мог ощущать эмоции моего собеседника или противника как свои собственные, но и чувства других людей, реагирующих на происходящее. Я находился в цепной реакции эмоций и понимал, как сильно мы влияем друг на друга. Также во время этого обозрения я открыл, что важны не столько сами поступки, сколько причины, по которым ты их совершаешь. Например, заново переживая драку, затеянную мной безо всякого повода, я чувствовал куда больший стыд, чем когда видел перед собой драку, навязанную мне противником. Самую большую боль причиняет вред, нанесённый ради забавы.

Это стало особенно очевидным, когда обозрение дошло до моей службы в армии и в разведке. Однажды меня отправили в пограничную область ликвидировать правительственного чиновника, который не разделял «американскую точку зрения». Со мной была небольшая группа. Мы намеревались убить этого человека в маленькой сельской гостинице, где он остановился. Это должно было показать, что никто не находится вне досягаемости правительства Соединённых Штатов.

Мы торчали в джунглях четыре дня, ожидая удобного случая, но этот чиновник был постоянно окружён телохранителями и секретаршами. Наконец мы решили действовать по-другому – поздно ночью, когда все спят, взорвать гостиницу. Так мы и поступили. Мы обложили гостиницу пластиковыми бомбами и на рассвете привели их в действие, убив чиновника и еще пятьдесят ни в чём не повинных человек в придачу. Тогда я смеялся над этим и сказал моему командиру, что эти люди заслужили смерть как соучастники. Во время просмотра я увидел этот эпизод вновь, но теперь на меня нахлынул поток отрицательных эмоций и информации. Теперь я САМ чувствовал тот ужас, который испытывали эти люди, сознавая, что жизнь покидает их. Я САМ ощутил боль их семей, узнавших, что они потеряли близких таким жутким образом. В некоторых случаях я даже сознавал то, что потеряли с их смертью будущие поколения. Обозревая свою жизнь, я видел смерти и разрушения, происходящие в мире в результате моих действий.

– Мы все – звенья великой цепи, – сказало Существо Света. – То, что ты делаешь, отзывается на других звеньях.

…Мне было очень стыдно. Я понимал, что прожил жизнь неправильно. Я редко протягивал кому-нибудь руку помощи. Почти никогда не улыбался из-за чувства братской любви и, конечно же, никогда не давал доллар опустившемуся бродяге. Вся моя жизнь была только для меня самого. Все остальные (в том числе родители и друзья) были мне неинтересны. Перед моими глазами только что прошла жизнь никчемного человека.

– Кто ты, определяет Бог, – сказало Существо. – И это определение есть Любовь.

В действительности эти слова не были произнесены, но их смысл передался мне с помощью какой-то формы телепатии. До сих пор мне неизвестно точное значение этой загадочной фразы.

Мне снова дали время на размышление. Сколько любви я отдал людям? Сколько любви получил от них? Судя по обозрению моей жизни, на каждый мой хороший поступок приходилось двадцать плохих. Когда Существо Света удалилось, я почувствовал, как исчезла тяжесть этой вины. Я ощущал боль и стыд, но в то же время приобретал знания, которыми мог бы воспользоваться, исправляя свою жизнь. И снова я услышал слова Существа, как будто переданные телепатическим способом:

– Люди – могущественные духовные создания, призванные творить на Земле добро…

Я испытал жгучую радость. Теперь я знал простой секрет того, как изменить человечество к лучшему. Количество любви и добра, которое ты получаешь в конце жизни, равно тому, сколько любви и добра отдано тобой другим людям.

– Моя жизнь станет лучше после того, как я узнал эту тайну, – сказал я Существу Света.

Но в тот момент я осознал, что никогда не вернусь назад. Впереди у меня больше не осталось жизни. Я был мёртв.

Что должно произойти теперь? Я решил довериться Существу Света. Мы начали двигаться куда-то вверх. Я услышал звон, когда мое тело начало вибрировать при ускорении. Мы поднимались всё выше и выше. Нас окружал мерцающий туман, прохладный и плотный, вроде того, который клубится над океаном. Я видел вокруг нас поля энергий, выглядевшие как светящиеся призмы. Некоторые из них текли, как большие реки, а другие струились, словно ручейки. Я даже различал озера и пруды. Вблизи было ясно, что это энергетические поля, но на расстоянии они напоминали реки и озера, какими те видны с самолета. Сквозь туман я видел горы цвета синего бархата. У них не было острых пиков и крутых склонов. Эти горы имели округлые вершины и расщелины, где синий цвет становился почти черным. На склонах гор виднелись огни. В тумане они напоминали дома, в которых зажгли свет в сумерках. Огней было много, и мы направились прямо к ним…

Глядя на небесный пейзаж вокруг нас, я удивлялся, каким образом мне удается передвигаться. Я представлял, что именно так летают ангелы.

…Словно бескрылые птицы, мы влетели в город, состоящий из соборов. Эти соборы были сделаны из кристаллического вещества, сквозь которое изнутри проникал яркий свет, и поэтому они казались золотыми. Эти величественные сооружения не были связаны с какой-либо одной религией – все они были монументами во славу Бога. И я вдруг преисполнился благоговения, хотя раньше никогда не верил в Бога. Это место обладало особой силой, которая, казалось, пульсирует в воздухе.

…Я покинул Золотой Город, растворившись в серо-голубой атмосфере, куда попал, когда меня ударила молния. Я выбрался из серо-голубого тумана на спине. Медленно перевернувшись, увидел, что плыву в воздухе по длинному коридору. Внизу стояли носилки на колесиках, на которых лежало мёртвое тело, покрытое простыней. Открылась дверь лифта, и оттуда вышли два санитара в белых халатах, которые направились к покойнику. Они болтали, как будто только что вышли из биллиардной. Один изних курил, пуская клубы дыма в потолок, под которым я как раз и болтался. Я понял, что они пришли забрать какое-то тело в морг.

Прежде чем они добрались до носилок, туда подошёл мой приятель Томми. Только тогда до меня дошло, что человек под простыней – это я и есть. Я был явно мёртв, и как раз меня, или, вернее, то, что раньше было мной, собирались сейчас отвезти в морг. Я сильно и ясно, как будто это чувствовал сам, ощутил глубокую печаль Томми и то, как он, стоя возле носилок и глядя на моё тело, мысленно умоляет меня вернуться к жизни. К тому времени в больницу прибыла уже вся моя семья, и я мог чувствовать и их молитвы. Мои родители, брат и сестра сидели в приемной с Сэнди. Они ещё не знали, что я умер, потому что ни у врача, ни у Сэнди не хватило духу сообщить им об этом. Врач лишь сказал им, что я вряд ли протяну долго.

«Любовь и вправду может даровать жизнь», – подумал я, вися в воздухе. Глядя на Томми, я чувствовал, что становлюсь все плотнее и плотнее. В следующий момент у меня перед глазами оказалась простыня. Вернувшись в тело, я вновь ощутил пронзительную боль. Звон в ушах был таким громким, что мне показалось, будто я нахожусь на колокольне. Мой язык распух и заполнил весь рот. Тело покрывали голубоватые зигзаги, отмечая путь молнии от моей головы к полу. Я не мог их видеть, но чувствовал, как они горят на коже. Я не мог двигаться. Пытался изо всех сил, но не сумел шевельнуть ни единым мускулом. Наконец сделал то единственное, что мне оставалось – подул на простыню.

– Он жив! – закричал Томми.

– В самом деле, – сказал один из санитаров.

Он стянул простыню с моего лица и увидел, как я вращаю глазами. Внезапно я начал дергаться, как в эпилептическом припадке. Куривший санитар бросил сигарету и повёз меня назад в реанимационную, громко крича:

– Он ещё жив!

Врачи и медсестры тут же взялись за дело. Один из врачей отдавал распоряжения, и сёстры мгновенно их выполняли. Они втыкали иглы мне в руки, шею и грудь. Кто-то снова прижал к моей груди разрядники, но я не ощутил электрошока – очевидно, они просто пытались подключить монитор. Одна из сестёр сунула мне что-то в рот, другая светила в глаза фонариком. Я искренне желал снова умереть и вернуться в Золотой Город, где боль сменилась знаниями. Но это было невозможно. Медики добились своего, и я начал чувствовать, что в самом деле нахожусь в реанимации. Яркий свет на потолке обжигал мне глаза, и я крикнул, чтобы его выключили. Тогда я и понял, что окончательно вернулся.



Made on
Tilda