Смерть ученого
Рассказ учёного Ефремова не выходил из головы. Захотелось найти подтверждение. И поэтому, когда я совершенно непостижимым образом нашла еще одного учёного (он тоже умер и воскрес), крайне обрадовалась. Встреча наша случилась столь необычно, что заставила думать о вмешательстве высших сил. Уж слишком было невероятно то, что произошло.

А дело было так. Впервые о Владимире Войтенко я прочитала несколько лет назад в старой потрёпанной газете и… благополучно забыла. В статье было написано, что живет он где-то в Сибири, а Сибирь большая. Да и как найти человека в огромной стране? Попыталась искать в интернете, но нашла лишь его книги и монографии. Позвонила в издательство – сказали, что куда-то переехал, а куда – никто не знает. «Да и жив ли он ещё? Возраст немаленький…» – предположили на другом конце провода. С этой мыслью я оставила поиски.

А потом случилось… Не хочу сказать чудо, но то, что произошло, по-другому, наверное, и назвать нельзя. Заехала на несколько дней в Минск, открыла местный новостной сайт, который никогда в жизни не открывала, и прочитала грустную историю о том, как сын некоего Владимира Сергеевича Войтенко обманом продал дом. Войтенко, Войтенко, Войтенко… Знакомая фамилия! Где-то я её уже встречала... И только на следующий день вспомнила: несколько лет назад искала учёного с такой же фамилией. Но это, скорее всего, однофамилец. Тот жил в Сибири. На всякий случай узнала у журналистов телефон. Позвонила.

– Володя, это тебя! – крикнул женский голос. – Алло…

– Здравствуйте! А это не вы умирали и оживали в гробу?

Долгое молчание. Сейчас бросят трубку или отправят в сумасшедший дом.

– Хм… А откуда вы знаете?

– Можно, я вам при встрече расскажу?

Мы встретились в архитектурном чуде Беларуси – Национальной библиотеке, знаменитом кристалле, парящем в воздухе. Присели в холле… И не заметили, как проговорили несколько часов. Я бережно записала рассказ Владимира Сергеевича:

Во время войны я жил в деревне Вязовое Оренбургской области. Тогда ни врачей, ни фельдшеров в округе не было, а я возьми да и заболей свинкой. Огромный такой зоб у меня вырос под подбородком. Ко мне ребята из деревни прибегали и просили:

– Володька, дай бороду потрогать.

Но не тут-то было! Я ж не дурак!

– Ты сначала шалупайку притащи, тогда и дам.

Шалупайками мы картофельные очистки называли, наше любимое лакомство.

Мне приносили шалупайку, я её неторопливо, с чувством собственного достоинства съедал (сейчас попроси меня это сделать – ни за что не смогу) и только тогда давал потрогать зоб. Но лишь один раз. За второй – снова неси шалупайку.

Через несколько дней стало совсем плохо. Помню, лежу на печке, задыхаюсь. И вдруг какой-то толчок, и… боль исчезла. Стало легко и свободно. Почувствовал, что лечу по длинной трубе. Сначала было темно, но потом тьма рассеялась, и я вынырнул в незнакомом пространстве. Огляделся. Вокруг луга, небо, цветы, трава… Всё совершенно земное. Только во много раз краше. Трава зеленее, небо прозрачнее, краски ярче. Не помню, видел ли я солнце, но вокруг был какой-то необычный неземной свет. Он казался то серебристым, то золотым, словно сотканным из лёгких нитей. Пошёл по луговой тропинке. Удивительно, но я почему-то знал, куда мне надо идти. Шёл легко и радостно, с удовольствием ощущая босыми ногами шелковистую траву и испытывая неописуемое блаженство. Такого блаженства и счастья я в обычной земной жизни не знал. На мне был светлый полотняный костюмчик, которого раньше не было, но мне казалось, что я всегда носил именно его.

Единственное, что было несколько странным, – земля как будто колебалась под ногами, так обычно бывает, когда идешь по мягким купинкам болота. Не знаю, как долго я шел. Ощущения времени не было вовсе. Впереди показалась ограда из красивого белого камня. Такая прекрасная, что я замер на мгновенье. Остановился у широких ворот, равных которым по красоте на земле не встречал. Темные железные прутья красиво изогнуты, верхушки ворот украшают позолоченные головки. За воротами начинался удивительной красоты сад. В нём были яблони и груши с очень крупными плодами. В саду работала женщина из нашей деревни, которая умерла два года назад. И тут я впервые удивился: «Как же так? Она же умерла!» Там находились и другие люди, но я их не запомнил. Ворота были закрыты, и я не мог войти в сад. Стоял у калитки, пока ко мне навстречу не вышел высокий старичок с длинной белой бородой. Одежда его тоже была белой. Помню рубаху, подпоясанную кушаком с кистями.

Он был очень добр и, казалось, любил меня так, как любила меня моя мама. Или даже больше. Я это сразу почувствовал. Старичок спросил ласково, но не голосом, а мысленно:

– Мальчик, зачем ты сюда пришел?

Я так же беззвучно ответил:

– Хочу туда, в сад.

Старичок внимательно посмотрел на меня, поднял руку, подержал ее ладонью вниз над моей головой. То ощущение тепла, любви и ещё чего-то сильного и доброжелательного, что исходило от его руки, я никогда не забуду.

– Нет. Тебе ещё рано. Возвращайся назад.

После этого меня что-то подхватило и понесло. Я не хотел возвращаться обратно, но какая-то сила вопреки моему желанию несла меня в ту же трубу и дальше, в полную темноту.

Очнулся от чего-то липкого и горячего, что обжигало руки. Открыл глаза и вижу, что в руках догорает свеча. Воск капает на кожу. Мне очень горячо и больно. Отбросил свечу в сторону, пошевелился. Попытался встать. Схватился за борта какого-то ящика, приподнялся и сел. Огляделся. Оказалось, лежу посреди комнаты в гробу, а вокруг меня все наши деревенские собрались.

Бросилось в глаза перекошенное от ужаса лицо моего лучшего дружка Паньки Обломкова. В следующую минуту стало происходить что-то невероятное. Все закричали и в панике, отталкивая друг друга, кинулись к дверям. Со мной осталась лишь мать, онемевшая от потрясения, да дружок Панька, который зацепился штанами из немецкой плащ-палатки за гвоздь и, как ни дергался, убежать так и не смог. Хорошие немцы плащ-палатки делали. Надёжные.

После моего воскрешения у нас с Панькой началась сладкая жизнь. Больше мы голодными не ходили. Церкви в то время были уже все закрыты. Но народ ещё не привык жить без Бога. Младенцев крестили тайно – боялись новой власти. Но отпевали открыто – боялись Бога. Так и крутились между молотом и наковальней.

Деревня почему-то решила, что раз я воскрес в гробу, то, значит, теперь могу отпевать покойников. И стали меня звать на похороны.

Бывало, несётся по улице радостный Панька:

– Володька! Сосед умер! Готовься!

Мать мне для этих целей длинную золотую рубаху из клубной занавески сшила и такие же блестящие штаны. Сажусь, бывало, на завалинку и жду. Подъезжает телега. Меня забирают и везут к покойнику на целую ночь. Молитв я не знал и пел над умершим что придётся. Главное – чтобы звучало заунывно и протяжно:

– На острове Буяне, в далеком океане…

Рядом старушка сидит, Псалтырь читает. Моя задача – петь монотонно, чтобы старушка первая заснула. Как только она начинает клевать носом, я голос прибавляю. Если вскидывается – дальше продолжаю петь, если спит, крадусь к столу, толкаю за пазуху пироги и ватрушки, что на поминки приготовлены. Выбегаю на крыльцо. Там меня уже ребята ждут. Половину раздам, половину домой принесу. Мать рада: кормилец еду принес.

А однажды наш председатель колхоза умер. Оделся я, как обычно, сижу и жду, когда пригласят. Час сижу, два… Не едут и не едут. Да что же это такое? Отправил Паньку на разведку. Панька прибежал взволнованный:

– Володька, они гуся жарят!

Аж дух захватило! Надо идти быстрее. Приходим, стоим в сторонке. Я в своих золотых одеждах, при полном параде, а нас гонят:

– Идите отсюда!

Что такое? Неужели отпевать не будут? В ту пору об этом и подумать было нельзя.

Так и случилось. Они не только его не отпели, но даже крест на могиле не поставили. Соорудили какую-то звезду из железа. Вся деревня ходила смотреть на эту звезду. Соседи плевались:

– Вот же нехристи!

А потом это обычным делом стало, и наша с Панькой хорошая жизнь закончилась.

…Старичок добрый из сада много раз мне снился. Сидит он в уютном домике, пьёт чай, и от него такая неземная любовь и радость исходят!..

Подхожу к нему, а он и говорит:

– Не тем ты занимаешься.

– А чем надо заниматься?

– Сам подумай.

– Я книги пишу
. (Владимир Сергеевич – автор научных книг, изобретений и монографий. – Авт.) – Не о том ты пишешь.

– А о чём надо писать? – Сам подумай.

Подумал и начал писать. Назвал «Божественная парадигма реального мира». О том, как учёный, осмысливая опыт своей смерти, понял, что между наукой и религией противоречий нет и никогда не было. Всё вокруг нас выстроено ясно и четко. Вакуума не существует. Вселенная состоит из волновых энергий разной плотности. Мы все, как галушки в супе, окутаны волновыми полями. Все твёрдые тела не что иное, как сгустки энергии. И мысль – это тоже энергия. Энергия сокрушительной силы и определенной плотности. Душа человека после смерти – это тоже энергия. Только другой плотности. Учёным еще предстоит изучить плотность окружающих нас тонких энергий.

После возвращения с того света Библию проштудировал от и до. Сел работать, и вдруг лавиной беды посыпались. Сначала заболел тяжело. Онкология. Только получше стало – сын дом обманом продал. Интуитивно почувствовал: это связано с книгой. Не готов пока! Или не туда иду. Что-то не так делаю. Надо остановиться, подумать…


…После нашего разговора прошло несколько лет. Недавно открываю новости и замираю от удивления: астрофизики из Милана доказали, что вакуума нет и быть не может. Но не то ли самое говорил мне профессор Войтенко много лет назад, когда все твердо были уверены, что вакуум существует?

Звоню:

– Вы читали эту новость?

– Да.

– Но ведь вы то же самое говорили много лет назад! Откуда вы могли знать, если это только сейчас открыли?

– Это я на небесах узнал, когда умер.



Made on
Tilda