Промыслительная смерть отца Петра
Ну кто бы мог подумать, что воскресший в могиле отец Пётр Кучминский и знакомый батюшка няни моей дочки Маши – один и тот же человек. А всё началось со звонка:

– Ольга Васильевна, можно мы с Машей (в ту пору прекрасной девице было всего пять лет от роду) к старцу съездим?

Няне я доверяла, как самой себе, про старцев ничего не слышала, но почему бы не съездить, коль за окном чудное лето? Няня обещала природу и лес, а мы в то время жили в городе.

– Езжайте…

И они поехали на кладбище. Ну, вроде бы тоже природа. Батюшка часто приезжал на могилу Святой Валентины Минской. Там его уже ждал народ. Батюшку почитали за старца и жаждали получить его благословение и ответы на все вопросы. А через несколько лет пишу книгу и читаю рассказ Гриши Тельнова про отца Петра Кучминского, который умер и ожил в могиле. Уверенная, что отец Петр давно умер и во второй раз, даже не пытаюсь его искать, а он в это время сидит на скамеечке, разговаривает с няней Валей и благословляет мою Марию.

– Как тебя зовут девочка?

– Маша.

– Не-е-ет… Ты не Маша. Ты – Мария. Святое имя. И пусть тебя зовут только Марией.

Мария кивнула.

– Ты учить всех любишь, да? Всегда и во всем хочешь быть первой? Споришь со взрослыми? Доказываешь своё?

Мария кивнула.

– Ты взрослых-то не учи. Хорошо?

Кивнула, но… По сей день учит и раздает всем бесплатные советы. В ту пору никаких прозорливых старцев и батюшек я не знала, да и не верила в них, но меня, помню, удивило, что батюшка, лишь мельком взглянув на ребенка, указал на основную черту его характера.

Как такое возможно – положить руку на голову и сразу сказать самое сокровенное, то, что могли знать лишь родители?

…Прошли годы. Маше – Марии – девять лет. Няня всё так же работает у нас. Вечером сидим за чаем. Рассказываю историю о батюшке Петре Кучминском, который умер и воскрес в могиле, и вдруг:

– Так это же наш старец Петр! Помните? Я Машу, ой, Марию, к нему возила… – А я думала, он умер! Ах, как же жалко! Всех наших русских старцев проморгала. Ни к одному не попала.

Вот такая чудная история. Как подумаю, что началась она сразу после революции и вместила в себя даже мою Марию с ее айпадами и айфонами – не верю. Трудно поверить. Как такое может быть? Батюшка родился в 20-х годах прошлого столетия, а умер совсем недавно, в столетии следующем. Умер во второй раз. Первый же случился во время войны.

Оккупация, голод, тиф. Наши деревенские умирали один за другим. Меня тоже болезнь скрутила. Ноги ослабли. Ходить не мог. Дома была лишь сестра Рената. Ощущение смерти помню во всех деталях. Как вчера это было. Сначала пальцы похолодели. Потом холод пополз вверх, к сердцу. Чувствовал, как оно замирает. Из последних сил прошептал:

– Холодно мне…

Сестрёнка затащила меня на печку, а я проваливаюсь куда-то… Лежу на горячих кирпичах. Но теплее почему-то не становится – тело как морозом сковало. Шепчу:

– Худо мне, совсем худо, помираю...

Сестренка сбегала за соседкой. Вернулась, а я уже языком едва ворочаю:

– Дай свечку…

Показал, где её взять. Свечки, спрятанные мамой на смертный случай, лежали за балкой. Сестрёнка достала свечку, вложила мне в руки, а пальцы уже судорогой свело. Держать не могу. Началась агония, всё померкло. Почувствовал, что проваливаюсь в какую-то черноту.

Сколько времени прошло – минута или час – не знаю. Но вдруг увидел себя самого. Удивился сильно: у того, который лежит на печке, глаза закрыты, а я всё вижу.

Прибежала мама, плачет:

– Сыночка, вставай, вставай!..

Соседки пришли. Начали тело обмывать, а я всё вижу: вот тело обмывают, вот обряжают меня в белую рубашку с пояском, вот надевают черные штаны, носки. Смотрю и чему-то радуюсь, а мама плачет, убивается:

– Сыночка, сыночка!.. – обнимает меня, тормошит.

А мне её жалко до слез, и я не понимаю, почему она так сильно плачет, если мне хорошо, и вот же я, рядом? Соседи подходят к гробу, крестятся, за мою душу молятся. И я вижу, чья молитва доходит до Господа, а чья нет.

На третий день хоронить понесли. Вижу свои похороны как бы со стороны. Могила, гроб рядом с ней. Свое заледеневшее лицо, окаменевшие веки. И пение слышу с небес. Некоторые голоса узнаю – это мои товарищи по школе, которые умерли. А с земли плач доносится: мама, сестра и братья рыдают. Снова удивился: зачем плакать, ведь мне так хорошо! Ничего не болит, на душе радость и покой. Молоток застучал: крышку гроба забивают, а мне всё это как музыка. Потом горсточки земли люди стали в могилку бросать. Они шелестят по гробу, как дождик по крыше дома. И мне от этого чудесно и бесконечно приятно. Как же было хорошо! Это воспоминание всегда теперь со мной.

Вдруг всё, что было вокруг, исчезло. Словно ударило меня что-то. Ощутил себя опять в теле. Дышу, крикнуть пытаюсь. А вокруг мрак, теснота. Упёрся коленками и руками в крышку гроба и выбил её. Откуда только силы взялись?

Вскочил. Стою в могиле. Увидев меня, люди с криками с кладбища побежали:

– Покойник, покойник ожил!!!

Все разбежались, и некому помочь выбраться. Поднял крышку, прислонил к стенке, вскарабкался по ней как мог. Пошел домой, к маме. До деревни километра три шагать, а на дороге – ни души. Все спрятались. В дом зашел, а там плач стоит. Мама бледная вся, в лице ни кровинки нет. Крестится и на меня то ли с испугом, то ли с радостью смотрит. А я говорю:

– Что с тобой, мама? Почему ты плачешь?

А она отвечает:

– По тебе, сынок, плачу.

– Не плачь, мама, я живой.

Слух о моем воскрешении по всем деревням разошелся. Незнакомцы отовсюду стали приходить. Смотрели на меня, расспрашивали. Интересовались, как там – на том свете. А я отвечал, что хорошо там, благодатно.

Когда священником стал, отпевать полюбил. Представлял, как душа парит сейчас рядом и невыразимое блаженство испытывает, какого на земле и близко нет.

Сейчас вот точно знаю: я не случайно умер и воскрес. Промыслительна моя смерть была, иначе Богу не смог бы послужить. А дело было так: нас у мамы шестеро было. Мама всех крестила и обо всех молилась. А после революции храмы вокруг все закрыли, кресты с них сбросили, иконы выкинули и молиться негде стало. Верующие тогда собирались тайно. По подвалам и сараям прятались. Маленький я ещё был, но хорошо помню эти тайные литургии. Пламя свечей, тихие духовные песнопения, иконы на стенах. Мне всё это очень нравилось. Вижу, что мама собралась идти на литургию, бегу за ней, руки тяну:

– Мамочка, возьми меня с собой.

На службах пытаюсь своим лепетом повторять за всеми. Маме говорили:

– Священником будет. Посмотри, как молиться любит.

А однажды трубу от граммофона старую нашёл на улице, залез на крышу, сижу, дую в неё и пою молитвы на всю улицу. Люди улыбаются:

– Смотрите-ка, как наш «священник» поёт.

Когда же пришло время в школу идти, собирали меня всей семьёй, даже новую одежду купили. И вот первое сентября, учительница вошла в класс и с порога говорит:

– Дети, вот вы молитесь с родителями дома, а знаете ли вы, что Бога нет?

Я вскочил да как закричу:

– Неправда! Не слушайте её! Бог есть!!!

Она сразу к директору побежала. Он записку родителям написал: «Больше сына в школу не приводите. Учить его незачем, он и так всё знает». Пришлось ходить в соседнюю деревню за много километров.

Но общий дух безверия, окружавший меня, постепенно начал брать своё. К пятнадцати годам я уже не был таким, как прежде. На службы не ходил, в Бога не верил. Вот тут-то я и умер, чтобы вспомнить о Боге. Увидел небеса и больше от веры никогда не отходил.

После воскрешения начал стремиться к уединению, искать душевный покой. Часто меня посылали пасти коров, и в этом я находил для себя великую радость. Уходил в поля с божественными книгами и читал, читал, читал. Со сверстниками почти не играл – было неинтересно. В то время ещё продолжалось осквернение храмов и кладбищ возле них. Кресты вырывали из могил и бросали на землю. Я брал один из таких крестов, созывал мальчишек, и мы обходили церковь с пением: «Со святыми упокой…»

А потом подрос, и в армию меня забрали. Война уже закончилась, но наши войска ещё стояли в Германии. Туда меня и отправили. Однажды выехали на задание, наш водитель не справился с управлением, и мы опрокинулись в кювет. Водителю ничего, а я получил переломы ног. Три месяца в госпитале провёл, а затем меня арестовали. Допрашивали, пытали, сажали в холодный карцер в одних трусах и майке, давали лишь по сто граммов хлеба и стакан воды в день.

– Признавайся, что ты в сговоре с водителем хотел уничтожить советское имущество. Называй всех сообщников.

К юбилею вождя следователи очень старались раскрыть антисоветскую организацию, которая хотела навредить армии и разбить машину. Но я твёрдо знал: если подпишу бумаги, пойду по этапу. Так и не подписал ничего. Вскоре меня освободили.

Вернулся домой. Братья-сёстры к тому времени разъехались все, отец умер. Остались мы с мамой вдвоём. В округе ни одной церкви нет, а мне молиться хотелось и на литургию ходить. Начал думать, на какую работу устроиться, чтобы и на молитву время оставалось. Пошёл в пастухи. Коровы пасутся, а я сижу на пеньке, молюсь и книги читаю – Евангелие, жития святых.

Времена немного изменились, и верующих после войны не трогали. Даже в деревню священника прислали. Старушки собрали денег, кто сколько мог, и отдали ему, чтобы маленькую церквушку построить. Строили всем миром, кто чем мог, тот и помогал, а священник церквушку нашу как обычный дом на себя оформил и колхозу за большие деньги продал. Люди из колхоза приходят и говорят:

– Убирайтесь отсюда, мы у вашего попа дом купили.

– Как же так? Это же наши деньги. Мы их собрали и ему отдали… – Ничего не знаем. Уходите.

Старушки плачут, иконы собирают. Так и остались мы снова у разбитого корыта.

…А что тот священник надо мной-то сотворил!.. Подумать страшно. Каждое воскресенье и в праздники я нанимал за себя пастуха и шел в церковь. У него же в церкви на клиросе пою, а он написал властям донос, что я сектант. Это оттого, что ко мне люди домой приходить начали. Я из Германии аккордеон привёз, мы с мамой вечерами собираемся, я аккомпанирую, она поет. Народ идёт по улице, слышит. Сначала у калитки собирались, потом в дом заходить начали. А мы поём с мамой, потом Евангелие вслух читаем, потом снова поём. А у священника зависть проснулась. К нему, батюшке, в соседний дом никто не ходит, а ко мне, простому пастуху, ходят. Арестовали меня: – Признавайся, что ты сектант… – Какой же я сектант?

– А вот смотри, что ваш поп пишет.

– Неправда… Я к нему на клирос петь хожу.

Но Бог всё видит. Забрали у нас тогда нашу церковь, перевезли в другой колхоз, амбулаторию из неё сделали. Духовное начальство начало присматриваться к священнику, а он еще и двоеженцем оказался. Сана его лишили. Пошёл он в сад и повесился с горя. Вот так оно в жизни бывает.

А потом меня снова в милицию забрали. Сначала пугали, что раз я безработный, то за тунеядство в лагеря на Колыму отправят.

– Какой же я безработный? Я коров пасу…

Потом решили, что я всё-таки шпион. Написал им кто-то из соседей, что в котомке пастушьей у меня рация, а кнут – это антенна. Приехали с обыском, весь дом обшарили, но ничего, кроме икон и церковных книг, не нашли.

– Ах, так ты тайный монах! А ну-ка собирайся!

Привезли в тюрьму, в карцер-одиночку. Давай мне руки крутить, волосы драть, бороду стричь. Больно, а я молюсь про себя, Господа славлю. И вдруг почувствовал, что Господь со мной – как тогда, в могиле. Это трудно передать, но я совершенно перестал ощущать боль и вдруг понял: если бы меня на куски резали, принял бы эту муку с радостью. Потом другую пытку придумали: пол бетонный, в карцере холодно, ни кровати, ничего нет там, и, чтобы побольше помучить, до нижнего белья раздевали и оставляли так на несколько дней замерзать. А один охранник был неплохим человеком. Когда все уходили, он камеру открывал и одеяло мне на пол бросал:

– Возьми, погрейся.

Везде хорошие люди есть. Три месяца так держали, а потоммаму вызвали и отпустили под подписку. Самая горячая молитва у меня была там, в карцере…

Однажды, уже после тюрьмы, когда пас стадо, ноги отказали. Видимо, заморозил в тюрьме. Пытаюсь подняться, а не могу. Вечер, время коров в деревню гнать, а я лежу. Тут наши деревенские пришли узнать, почему коровы домой не вернулись? Принесли меня домой, и с того дня уже не вставал. А тут и мама тяжело заболела. Я лежу, она лежит. Хорошо, соседи добрые помогали. Через несколько месяцев мама умерла. Горе мое было невыносимым: мама для меня была самым близким и родным человеком, а из-за болезни я даже не мог проводить её до могилы. Когда тело вынесли, остался совсем один. Охватило такое беспросветное отчаяние. Сил не было терпеть. Скатился на пол и, ползая перед иконами, закричал в голос:

– Боже! Боже! Дай мне силы проститься с мамой!

И вдруг почувствовал в ногах твердость. Как будто кто-то поднял за плечи, встряхнул и поставил на ноги. Поблагодарил я Бога за милость и, рыдая то ли от горя, то ли от радости, бросился догонять похороны. Завидев меня, вся деревня удивилась. Не верили глазам. Как же я, бездвижный, смог встать? И это было вторым чудом в моей жизни после воскрешения в могиле, и оно окончательно укрепило меня в вере.

Плохо мне стало после смерти мамы, не знал, где утешения искать, и на третий день поехал в деревню Коски, что под Минском. Там матушка Валентина жила. Её как святую сейчас почитают. Она мне судьбу мою дальнейшую предсказала. И всё так потом и случилось.

Открываю дверь, а матушка Валентина смотрит на меня и сразу мне с порога говорит:

– А мама твоя в хорошем месте. На земле Господа любила и там тоже любит.

Удивился, не понял, откуда она узнала, что мама умерла.

Прошёл в комнатку матушки Валентины, поклонился:

– Благословите, матушка.

– Ты сам меня благослови.

– Я не диакон, не священник, не могу вас благословлять.

Но матушка уже тогда видела, что буду священником, а я, простой пастух, об этом и помыслить не мог. Какой же из пастуха священник? Но она сказала мне в тот день, что священником буду, а я ей не поверил.

В феврале шестьдесят второго года совсем уж странный случай вышел. Приезжаю к матушке Валентине, а она сестре своей Софье говорит:

– Возьми-ка, Софьюшка, покрывало и укрой им гостя. А ты иди вон на ту кровать полежи.

А у неё на кровати поверх одеяла жёлтое покрывало лежало, на нём крест из ленты нашит.

«Что за чудо? – думаю. – Светлый день. Зачем мне лежать?»

Но повиновался, улегся на кровать. Сестра Софья меня покрывалом накрыла. Лежу, не понимаю, что происходит и какая тайна тут сокрыта. А наутро, как домой вернулся, за мной милиция пришла.

– Собирайтесь!

– Я собран.

– Пошли!

В ту ночь снегу много намело, машиной к дому не подъехать. Идём по улице. Вижу: на углу скорая помощь стоит. Привезли меня в психиатрическую больницу. Сдали в приёмный покой, потом на кровать положили. И понял я тогда, почему меня средь бела дня матушка Валентина покрывалом укрыла.

Обвинили во враждебности к Советской власти. Тогда уже Хрущёв был, и он кричал со всех трибун:

– Гагарин в космосе был, никакого Бога там не увидел! Долой религию! Я покажу вам последнего попа.

И снова гонения начались. Снова допросы, избиения. Но я на все вопросы отвечал в стихотворной форме. Юродствовал. Помню, в одно воскресенье ко мне в больницу пришли двадцать три человека. Все они были верующими.

Волновались за меня. На следующий день снова допрос:

– Что это за старушки?

– Мамины подружки.

– Там были приличные дамы...

– Это мои мамы. Одну маму Бог забрал, а пять прислал.

– Радио слушаешь?

– Слушаю. На столбе орёт – в мой дом прёт (тогда же в каждой деревне на столбе репродуктор висел).

Часто меня прерывали и стреляли какими-то иголками в боковую часть тела. Испытывали новое лекарство. При этом я падал, и боль была нестерпимая. Всё тело отказывалось служить после этих «уколов». И санитары били. Издевались они над нами постоянно. Доходило до того, что врукопашную с ними шёл, а у них верёвка пятиметровая, они ею меня привязывали к кровати. Пока до кровати дотащат, пинают своими сапожищами куда попало. Наконец выписали под поручительство одной верующей женщины и под обещание не собирать народ и не проповедовать, чтобы снова в психушку не попасть.

Приехал после больницы к матушке Валентине, а она мне и говорит:

– Уезжай отсюда, а то снова арестуют. Пора тебе в духовную семинарию поступать.

– Какая духовная семинария? Мне уже сорок лет почти. Что за студент из меня выйдет?

Но матушка настаивала. И сделал я всё, как она хотела. Выслал документы в Сергиев Посад. Все письма, приходящие в семинарию, кагэбисты проверяли. Могли меня снова в тюрьму или психушку забрать. Номне верующие дали адрес бабы Дуни, которая всем семинаристам помогала, и я ей документы посылкой выслал, спрятав их в луке и картошке. Она их в семинарию и отнесла. Так я и стал на старости лет студентом.


Баба Дуня подкармливала всех семинаристов, у нее ночевали паломники, и синий домик её с белыми окнами на главной улице Сергиева Посада знал каждый странник. Был он прибежищем от голода, холода и невзгод. Потом по какому-то Божию наитию она подарит его семинаристу Павлу (будущему отцу Петру) и накажет, чтобы он принимал в нём всех, кто бы ни постучался. Так он и делал, даже тогда, когда был известным на всю страну батюшкой, почитаемым старцем. Текла сюда нескончаемая река людей. Батюшка никому не отказывал, и даже наша няня Валечка побывала там, пила чай с пряниками и рассматривала иконы, картины, фотографии, которыми густо были увешаны стены домика бабы Дуни. И Гриша туда съездил, поговорил с батюшкой. Отец Пётр и умер в этом домике, завещав его своему келейнику и строго-настрого наказав ему принимать людей. Домик и сейчас открыт для паломников. И всё осталось в нем, как при отце Петре. Его записи, его книги, иконы, крест Святой Валентины Минской… И я всё собираюсь съездить туда, поклониться памяти отца Петра, да никак не соберусь.



Made on
Tilda